Почитать

 

30 января в культурном центре «Покровские ворота» прошла презентация новой книги издательства «Никея» - «Хранители веры. О жизни церкви в советское время». Даже придя в зал за полчаса до начала встречи, найти свободное место было невозможно. Люди сидели на подоконниках, стояли в проходах.

Дарья Абакумова пишет в ФБ: «Как всегда блестящая презентация новой книги издательством "Никея" -" Хранители веры. О жизни Церкви в советское время". Книжные герои - подвижники веры - стали участниками встречи. Было - замечательно!

На встрече присутствовали священники и миряне, чьи воспоминания и составили сборник: протоиерей Владимир Тимаков, протоиерей Георгий Бреев, протоиерей Валериан Кречетов, протоиерей Сергий Правдолюбов, протоиерей Иоанн Каледа, доктор исторических наук, профессор Андрей Борисович Зубов, Феодора Никитична Кузовкова.

Фото с презентации

Всех присутствующих тронуло выступление 84-летней старосты храма в подмосковном селе Вороново Феодоры Никитичны. У читателей «Наследника» есть уникальная возможность познакомиться с материалами книги. Мы благодарим издательство «Никея» за предоставленное интервью с Феодорой Никитичной Кузовкиной из сборника «Хранители веры».

Соб. инф.

 

Феодора Никитична Кузовкова (род. 1929)

— Мама моя, Ольга Михайловна, была православной христианкой. Три года пела на клиросе, труженица всех мер. Папа, Никита Степанович, тоже был труженик. Было у них нас семеро. Я четвертая. Помню, как с мамой ходила на поле. Отец косил рожь, пшеницу, мама вязала снопы, а мы, дети, их собирали, клали копны. Очень было весело, хотя и тяжело.

   Когда пошла в школу, мама на меня надела крестик и сказала: «Не снимай ни в коем случае». Пришли мы в класс, учительница нас рассадила и говорит: «Поднимите руки, у кого крестик есть». Я смотрю по сторонам — никто не поднял руки. Думаю: неужели все без крестов? А на мне-то крест — как же я не подниму?

   Учительница меня вызывает к столу и начинает снимать крестик. А я зажала его в руке и говорю: «Нет, я никому не дам крестик снять, потому что это мне мама надела, благословила в школу, чтоб я училась хорошо». И она отступила…

   Училась я средне. А потом война застала.

— Вы попали в зону оккупации?

— Да. В сорок первом мне было двенадцать лет. Пришел немец к нам быстро, к осени. Наши власти не успели все прибрать как следует, амбары были полны хлебом. Немцы собрали людей и начали хлеб раздавать: на каждую душу — меру. Весь хлеб разделили и двинулись дальше. Дошли до Волгограда. А потом наши их повернули и погнали обратно.

   Немцы нас из дома выгнали, наш дом заняли, а мы в амбаре поселились. Амбар был у нас каменный, мы прорубили окошко в стене.

   Я ходила и говорила на них: «Суслики вы сопатые (они носами все время шмыгали), выгнали нас, а сами пануете». А один, видимо, понял что-то, приходит к маме: «Матка, что такое суслик?» Мама догадалась, говорит: «Это птичка такая, красивая». Он: «А сопатые? Маленькая на нас так говорила». Мама испугалась, говорит: «Да простите ее, она непонятная у нас». Хотели застрелить меня, но оставили.

   Когда немцы стали отступать, они уничтожали все за собой. Старых пристреливали, малых гнали с семьями в плен. А у нас брат родился перед самой войной. И вот мы и его в ванночке с собой везли. Немцы нас гнали, а за нами все сжигали. Наши самолеты пролетали низко над землей. Мы видели, что на них красные звезды, они видят, что нас гонят, — и не обстреливали, вроде как охраняли.

   Потом нас пригнали в Литву, город Алитус. Там был лагерь. Расселили в пятиэтажных домах. В комнате по сорок-пятьдесят человек, а всего пленных семь тысяч. Кухня была общая. Нам давали пол-литра супа жидкого, сто граммов хлеба  с опилками. Одного повара немцы расстреляли  у нас на глазах. Что-то он там нарушил, так они собрали всех — и малых, и старых — и при нас расстреляли.

— Как вы выживали в этих условиях? Тем более что вы ведь совсем ребенком были…

— Лагерь был огражден колючей проволокой. А люди были голодные — прокопали яму под изгородью и пролезали, ходили побираться, просили хлебушка. Мои братья-сестры все отказались — мы, говорят, лучше умрем. А я думаю: нет, я умирать не буду, я полезу в эту дыру и пойду по домам. И мы ходили с одной девушкой. Каждый день, как по заданию. Покормят нас, дадут с собой хлебушка, кусок мыла. Мы и радовались, не унывали. Какое-то у меня было разуменье, что надо крепиться, быть сильной духом. Страшно не было. Многих застреливали, были патрули по вышкам. А мы не попадались. Все уцелели: дети, и бабушка, и мама.

   В лагере мы с мамой молились. Становились на коленочки — мама, бабушка, еще семья из Могилева — мама и две дочки, и три девки, одиночки, из Минска. Помолимся, как мама скажет, а потом спать ложимся. А утром на скорую руку мама прочитает «Отче наш», мы покрестимся да бежим на работу.

   Люди в концлагере были тише воды ниже травы. Некоторых угоняли как бы секретом.  Потом слух доходил, что где-то убивают людей и сжигают. Мы все как ошеломленные были. Но мама не отчаивалась, хоть и с малыми детьми в концлагере. Такая верующая была и Божия.

   В плену мы не унывали, имели надежду на Вышнего. Господь с нами и пошлет помощь Свою. И у нас такой был дух, что мы будем живы, и вернемся домой, и будем продолжать жизнь православную.

   Потом стали кого куда разбирать — в Литву эшелон, в Латвию эшелон, в Восточную Пруссию эшелон. Наш эшелон попал в Восточную Пруссию. Когда ехали, маму чуть не расстреляли. Было у нас красное одеяло. И детки меньшие его обмочили. Мама выставила одеяло в окно, чтоб просушить, и нас остановили эсэсовцы. Все с автоматами. А мы думаем: что такое? Слышим, говорят: «Партизаны, партизаны, матка…» Ругаются. «Партизаны, где партизаны?» А какие у нас партизаны? Подходят к нам: «Это что? Красный флаг выставили?» Мы  говорим: «Дети вот одеялко обмочили…» Маму с  товарняка кувырком — на расстрел. А мы все за ней тоже кувырком. И смоленские, что с нами были в эшелоне, тоже все кувырком за нами — и тем спасли маму. Обхватили ее, говорим: «Если застрелите маму, то и нас стреляйте всех». Ну, отпустили.

   Привезли нас в Восточную Пруссию. Тех, кто были одиночки, разобрали, — рабочая сила. А у нас мама, бабушка и семеро детей, самой старшей  пятнадцать. Стоим никому не нужные, никто нас не берет. Какой хозяин возьмет? Работать  некому… Ну, потом один пан — видимо, Господь его вразумил — взял и нас, и трех девушек из Минска, и мать с двумя детьми из Могилева. Привез домой, поселил в доме, в двух комнатах, и сказал: маме на работу, старшей сестре и мне. Вот мы работали, а бабушка была с малышами дома.

   Дали мне лошадь, такую толстоногую. Я на ней работала, сгребала плети по полям —  картофель был уже убран. Сгребала и пела  «Катюшу», «Три танкиста». А пан, видимо, услышал и спрашивает: «Что ты поешь?» А я говорю: «Пою школьные песенки, какие знаю, и вспоминаю свою школу».

   Кормились мы сами. Нам давали карточки, и мы ходили в магазин. Выдавали нам по этим карточкам маслица, маргарина, хлебушка, макарон, а готовили мы сами.

   У пана мы пробыли два с половиной года. А в концлагере — полгода. Если б нас пан из концлагеря не забрал, нас бы расстреляли. Я его и сейчас не забываю, здравия ему желаю.

— Как же вы освободились, попали на родину? Вас не репрессировали из-за пребывания в плену?

— Потом наши пригнали немца в его логово. Слышно было, как снаряды стали рваться. И пан начал собираться в отступление. У него было два малыша, и наша житомирская девушка няней работала. Она говорит маме: «Теть Оль, пан наш уезжает и меня хочет забрать с детьми. А я ему сказала, что если наши русские поедут с вами, то и я поеду, а если не поедут — и я не поеду. Я пришла узнать». А мама говорит: «Куда ж мы поедем? Наши недалеко».

   Вот они уехали, а немец приказал всех русских, которые остались, загубить. Но не успели: нагнали их наши войска.

   Когда пан уехал, пошли мы к нему в дом. Он сундуков наготовил много брать, а не все взял. Мы сундуки-то эти раскрыли, да нарядов-то набрали и нарядились. Наши солдаты пришли, мы думали, они нас похвалят. А один лейтенант молодой как дернет курок в автомате: «А ну, становись к стене, полицейского семья!» Мама за автомат рукой и говорит: «Что ты делаешь? А если сейчас ихний отец подойдет? Он с первого дня на фронте. Может, он за вами идет, а ты поднял ружье на детей!» А другой на него заругался, снял с него этот автомат и говорит: «Ты, сукин сын, какое имеешь право это делать? Без тебя разберутся!» И нас, слава Богу, отпустили. Запрягли нам бричку, кое-что погрузили и отправили.

   Приехали мы в Брест-Литовск. Там нас проверили  и направили на Орел: мы ж орловские. Приехали в свой район, а там все голо, все выжжено,  только одна железная дорога работает. Колхоз за нами подводу прислал. Домой приехали, а нам говорят: «Ваш отец был. Приехал в отпуск проведать, а о вас ничего не известно. Поплакал, поплакал — и поехал дальше воевать».

   Дом наш сгорел. Приняли нас соседки. А потом мы начали строить на своем месте. У нас вокруг дома было посажено пятьдесят два дерева. Они такие выросли большущие, что мы некоторые  спилили и из них строили. А потом отец пришел. Он уж и не думал, что мы живы.

   В общем, каждый день и каждый час была какая-то истинная борьба. И мы выживали. Везде. Где бы ни были. И такое было помышление на будущее, что должны мы вернуться, должны все строить после войны. И тогда никто у нас не ссорился. Какие-то люди были, как кропленные  Святым Духом. Все мирные, все ждали победы.

 

Р.S. О других книгах «Никеи» читайте  здесь и здесь.